Власенко Сергей. Маньчжурская сопка. Повесть.

Ученик мастерской О. Пуссинен в школе литературного общения «Пишу как дышу» (Хельсинки).

Маньчжурская сопка 

Чтоб тебя на земле не теряли, 
постарайся себя не терять.

                                                   Николай Добронравов 

(В основу повести легла реальная история. Фамилии и имена героев изменены.) 

Глава первая

Пролетая по небу, транспортный вертолёт М-8 ровно рокотал моторами, поблёскивая на солнце выцветшей краской фюзеляжа. Бывалый и натруженный, вертолёт походил на  пузатого кашалота. Внизу, под брюхом, насколько хватало глаз, словно дно океана, расстилалась безбрежная зелень нетронутой сибирской  тайги. 

Люди сидели плотно друг к другу, — на лавках вдоль бортов. В середине отсека лежало снаряжение, вещи, оборудование. Иной раз от провалов в воздушные ямы потряхивало, как на ухабах. Вертолёт перевозил команду геологов, — в далёкие, необычные места, но к привычной работе. В этом глухом районе уже брали  пробы грунта: выходило, что месторождение с богатыми запасами нефти и не только нефти. Требовалось  изучить довольно крупный квадрат территории, чётко обозначенный и ярко выделенный на карте. И без того сложное и долгое освоение затруднялось удаленностью от больших областных центров восточной Сибири. Да и малых населенных пунктов рядом не было. Лишь редкие стойбища тунгусов и эвенков, кочующих по огромным затерянным территориям. Впрочем, бывалые люди рассказывали, будто встречали в тайге убежища: избушки да землянки. Некоторые от охотников остались, а иные беглые каторжане мастерили на скорую руку.  

Народ умиротворённо поглядывал в иллюминаторы: вдалеке проглядывались сопки, троюродные сёстры гор. Одна возвышалась на фоне других: шаманы из местных племён называли её Маньчжурской сопкой. Когда вертолёт, приближаясь к месту, начал снижать высоту и скорость, разглядели слева одиноко торчащую буровую вышку, а рядом с ней небольшую площадку, отвоеванную у могучей природы. Ещё минут через двадцать машина уже заходила на посадку, чтобы, оставив здесь людей и груз, отправиться в обратный путь. 
Расположение лагеря было определено заранее, — на небольшой опушке. База получалась на возвышении, где всегда более сухо, меньше комаров, да и в жару свежее. В ста метрах от лагеря протекал небольшой, но бурный «гуюм», — небольшая река с перекатами и порогами. В ней водились непуганые стаи рыб. Игриво поблескивали на солнце серебристыми боками хариусы, жерихи, таймени. 
В три первых дня обустраивали лагерь; расположение оказалось удобным и добротным. Потом пошла работа, которой первые две недели было невпроворот: сверяли топографию, наносили отметки, по трое уходили за несколько километров, собирая необходимый материал, на основе которого специалисты в лабораториях затем будут исследовать и определять объемы возможной добычи, состав примесей и многие другие детали.  
Постепенно график необходимых работ наладился, народ привык, обжились и обустроились. Андрюха, молодой студент-практикант, вместе с раскосым якутом Володей начали ставить на реке катиски — ловушки для рыбы, и еда в лагере стала разнообразней. По вечерам уже не валились с ног от усталости, как это было в первые дни, —  лишь бы до лежанки добраться. Стало появляться вечером время на личные дела. Кто читал, кто рисовал, бородатый Семён бренчал на гитаре. Подавал шипящие океанские звуки радиоприемник на тёсаном кухонном столе. Неспешно текли разговоры, слышались шутки и смех. 

В экспедиции у каждого имелось охотничье ружьё, запас патронов с дробью, пулями и картечью. Ведь вокруг, куда ни глянь, раскинулась нетронутая, не знавшая людей тайга. Зверья водилось разного. Лисы крутились вокруг лагеря, не прячась. Много живности к стоянке привлекали запахи кухни: разделка мяса или рыбы, варка, готовка. 

Во всех партиях и экспедициях складываются свои традиции и обычаи. Как правило, они вызваны суровыми природными условиями, оторванностью от самых обычных благ и комфорта. Некоторые имеют и чисто практический, бытовой смысл: для улучшения проживания и питания. Вот и в их партии уже давно сложился неписаный обычай, соблюдать который никто вроде и не требовал. Однако он сохранялся и соблюдался. Каждому следовало раз в сезон подстрелить лося. Каждому – своего. Суметь, смочь, показать и доказать, что тебе это по силам и уму. Тем, кому такая охота не впервой, — укрепить охотничий навык. А кому-то и впервые себя испытать.  
Жить среди дикой природы приходилось месяцами. Зверя разного в тайге — смотри в оба! Никто никого с лосем не торопил, даже не напоминал. И уж тем более это не входило в перечень проводимых работ. Но так или иначе, соблюдалась некая очерёдность. Одновременно бить лосей было нельзя. Чувствуешь, что готов, — нужно заявиться. Рассказать всему коллективу, куда пойдёшь, где, в каком квадрате добыча. Обрисовать общий план охоты. 

Аким Ватажный  попал в экспедицию недавно, чуть больше года назад. Редкое своё имя получил в честь прадеда — уроженца донских степей. Аким вырос на Дальнем Востоке, среди тайги и сопок, поэтому жизнь в экспедиции его не тяготила, от тяжёлой работы не отлынивал и лёгкой не искал. Товарищи в коллективе его приняли: парень был сноровистый, с  чувством юмора, а это ценят в таких условиях. Выходило так, что в эту экспедицию была его очередь выследить и добыть первого своего сохатого. 
Аким уже не раз замечал в тайге следы зверя. Присматривался и запоминал места, где они попадались чаще. Со временем в нескольких километрах от лагеря приметил старую поваленную сосну, рядом с которой частенько топтался сохатый. Выполняя основные экспедиционные работы, Аким иногда проходил с товарищами недалеко от этого  крупного, вырванного с корнем дерева.  
Начиная охоту на лося, охотник обстоятельно обдумывает все детали и мелочи. Аким решил начать с приманки. В качестве приманки обычно используют кусок крупной соли. Для сохатого соль — лакомство, облизывая солёную глыбу, лось может даже потерять осторожность. В общем, следовало постепенно приучить зверя к месту, где оставлена соль. 

Окончательно взвесив предстоящую охоту, Аким решил объявить о своём намерении в коллективе. Самый удобный момент, чтобы услышали все — за ужином, во время чая, после того как отошли дневные заботы и обязанности. В один из вечеров, улучив паузу в затихающих разговорах, когда было слышно лишь неспешное бряканье ложек по дну железных кружек, Аким, глухо кашлянув и подняв голову, оглядел всех и затем неторопливо произнес:  

— Я про охоту на сохатого объявляю. Стрелять зверя буду в девятом квадрате, меткой — поваленная с корнем сосна. Завтра начинаю сохатого приманивать. 

По традиции наступило недолгое молчание, которое, впрочем, почти сразу нарушилось вопросами и советами бывалых геологов. Семён, или Боцман (как его все величали), достав карту, попросил Акима отметить кончиком заточенного карандаша места прикорма зверя и засады. Покурив над таким делом, коллектив затею обсудил, поддержал и одобрил. 

Получив благословение, Аким начал спокойно и  обстоятельно готовиться. 

Глава вторая

Лось лакомство распробовал и начал приходить к кормушке. Теперь охотник терпеливо ждал, чтобы зверь привык и освоился. Вначале Аким выбрал место для засады поближе: сухо, хороший обзор, для стрельбы удобно. Но вскоре стало ясно, что лось не  приходит в то время, когда он терпеливо ждёт его в своём укрытии. Очевидно, зверь чуял человека, улавливал запах опасности. 

Пришлось искать другое место, подальше. Отсюда видимость была хуже, но зато  лось не мог учуять человека. Где-то через пару суток, на рассвете, Аким наконец увидел его в старенький прицел своей двустволки и, выровняв дыхание, приготовился стрелять. 

Сохатый, — это был зрелый самец с мощной кроной рогов, — пришёл почти  бесшумно. Только начинало светать, ещё в низинах белели клочки тумана, воздух был влажным и оттого как будто тяжелым. В прицел попадал только бок лося, да и то размыто, молочная предрассветная мгла утреннего тумана затрудняла видимость, к тому же зверь  как мишень стоял под неудобным  углом. 

Прицелившись и затаив дыхание, Николай выстрелил. Лось мощно дёрнулся: выстрел повалил его наземь, но не пробил насквозь. Заряд  прошёл по касательной, вдоль хребта. Тут же грянул второй выстрел, из второго ствола. Эта пуля в щепки разнесла правую ветвь лосиных рогов. Аким, с досадой закусив губу до крови, судорожно заряжал следующую двойку патронов, намереваясь шарахнуть дуплетом, из обоих стволов одновременно. Зверь же быстро оправился от шока и вскочил, качаясь, словно на ходулях, на свои жилистые, длинные ноги. Хоть и подраненный, лось стремительно понёсся в чащу леса. 

Акима объял первобытный азарт погони. Он начал бесшабашно, без оглядки   преследовать зверя, стремясь удержать его в зоне видимости. Погоня шла с явным  отставанием охотника, но Аким видел кровавые отметины, слышал треск ломающихся веток. Обманчивая уверенность, что подраненный зверь вот-вот начнет сдавать, вела человека вперёд.  

Где-то через час Аким, запыхавшись, решил остановиться и перевести дух. На несколько минут он даже замер, прислушиваясь: стало ясно, что сохатый оторвался и стремительно удаляется. Преследовать становилось бесполезно, хотя кровавые следы всё ещё просматривались на листьях и ягеле. Но лось сильный, и рана для него лёгкая. Отошёл от шока, лес его дом родной, — ищи-свищи его теперь.  

Оглядывая глухую сумрачную тайгу вокруг, Аким вдруг отчетливо понял, как далеко он от лагеря. Рой тревожных мыслей заставил его сесть на ближайший бугор из сухого валежника: было о чём призадуматься. От засады до лагеря километра два, ещё  путь преследования… Выходило, что до лагеря километров около пяти или даже больше, — лось, уходя, петлял, следы путал, траектория движения кривая и ломаная. Нужно было понять, в каком направлении он удалялся, преследуя зверя. По прикидкам получалось, что он сместился на северо-восток. 

Наконец Аким поднялся, поправил снаряжение и побрёл в обратный путь, к лагерю, стараясь идти по своим следам. Это оказалось непросто, тайга забирала и сглаживала и его прежние следы, и следы  лося. Пройдя около  километра, он понял, что лес вокруг чужой, незнакомый, и непонятно, куда дальше идти.  

Липкий, тревожный страх подкатил и зажурчал на уровне живота. Он заставил себя думать. А что тут  думать? Понятно, что заблудился в тайге — и это серьёзно.  

Аким начал оглядывать густой, хмурый лес вокруг, присматривая большие деревья и стараясь выбрать покрепче и повыше. Выбрал старую, высокую ель, снял рюкзак, поправил ружьё и начал карабкаться  на самый верх. Ладони и пальцы измазались в смоле, липли к веткам; к коже, как на клей, приставала разная лесная шелуха. До макушки было не долезть: уже изрядно качало, и ствол дерева становился тоньше. Чтобы лучше видеть округу, пришлось обрезать ножом несколько крупных веток. Но как он ни смотрел, как ни вглядывался, отыскивая лагерь, до горизонта, покуда хватало взора, разливался океан зелёной тайги. 

 Закрепившись вокруг ствола ремнём, Аким осторожно стянул со спины  заряженную  двустволку. Грянул выстрел, утонув в зелёном море леса. Минут через пять выстрелил ещё раз. Очень хотелось надеяться, что в лагере услышат. Он напряжённо, остро дожидался ответного выстрела, но в ответ только шумела кронами безучастная  тайга. Пока ждал, подрубил тесаком ещё несколько ветвей, закрывающих горизонт с севера и востока. Там лагеря быть не могло быть, но он заметил верхушки тех сопок, на которые ещё недавно, в вертолете, они всей бригадой любовались, приникнув к иллюминаторам. Теперь он жадно вглядывался, пытаясь определить расстояние до сопки. От напряжения глаза слезились, очертания сопки размывались, но только эти контуры рождали какой-то план. «Где-то два  дня пути, не меньше, причём в другую сторону от лагеря», — соображал Аким. 

Патроны он решил больше не тратить: бесполезно это, тем более что теперь они были особенно ценны. Ещё раз кинул последний взгляд в сторону невидимого и неслышимого лагеря, спрятанного где-то там, на дне колышущегося таёжного океана, и понуро, как в колодец, стал спускаться. Горько и нелегко было осознавать, что придётся идти не в сторону  лагеря, а, наоборот, к  безлюдным суровым сопкам, но только они и вселяли надежду. Забравшись на самую высокую из них, почти подпирающую макушкой низовые облака Маньчжурскую сопку, он рассчитывал увидеть буровую вышку или хотя бы быть замеченным с воздуха. «Ведь будут же меня искать», — утешал себя Аким.  

Он слез с дерева и стал обстоятельно осматривать снаряжение и подсчитывать запасы. Оставалось четырнадцать патронов, из них четыре с пулей, пять — картечь и пять  — с дробью. Нож, фляга с водой, сухари, два коробка спичек, две пачки сигарет без фильтра, небольшой котелок армейского типа, плотно набитый спичечный коробок соли, три средних картофелины, гречка в бумажном пакете (на три полных ладони), две банки тушёнки, две гусиного паштета и две — сгущённого молока. Это был тот минимальный необходимый запас, который всегда должен быть с собой: обычно работа велась в удалении от лагеря, уходили рано, приходили поздно, а бывало, если задерживались до темноты, и вовсе ночевали в лесу у костра. А он же зверя караулить шёл: для этого тоже «энзэ» нужен.  
Мысленно начертив вектор движения к Манчьжурской сопке, Аким намеревался до вечера идти бодрым темпом: тогда к началу следующего дня сопку уже должно быть видно, если, конечно, он верно определили направление. Он неторопливо снял сапоги, обстоятельно перемотал портянки, по-новому ощущая свои ступни в кирзовых сапогах. Перетянул поудобнее лямки на рюкзаке, поправил брезентовую куртку-энцефалитку. Ружьё висело наперевес, на уровне груди. Пришлось надеть капюшон и стянуть шнур под подбородком, закрываясь от комаров и мошек. Было немного мази от насекомых, но Аким решил намазаться на следующем привале или вообще на ночь. Отметив положение солнца на небосводе, он двинулся в неблизкий путь на северо-восток, оставляя за спиной юго-запад, где находился лагерь.  

Его окружал в основном хвойный лес. Колючие ветки стегали, но плотная ткань брезентовой одежды сглаживала удары. Минул полдень, он отмахал уже часов пять. Духота морила, пахло мхом и прелой хвоей. Постепенно земля под ногами становилась мягче из-за проступавшего повсюду болотного мха. Каждый шаг теперь отзывался чавкающим звуком, ноги при ходьбе утопали глубже. Впереди уже виднелось обширное болото с карликовыми соснами и кочками, усыпанными чёрной медвежьей ягодой шикшей. Чуть поодаль — жуткие топи, с виду похожие на небольшие лужи среди мха и кочек. Угоди в них человек или зверь, — его ждёт медленная и мучительная смерть, бездонная трясина засосёт, не выпустит.  

Предстояло выбрать, с какой стороны обойти это невесёлое место так, чтобы не сбиться с пути. Аким сделал небольшой  привал: пора было отдохнуть, что-то перемотать, что-то перетянуть, что-то поправить. Он попил воды из фляги, сгрыз пару сухарей, размышляя, как дальше идти. Скоро вечереть будет. Место для ночёвки подыскать бы заранее. Отчего-то не хотелось ночевать рядом с болотом, — говорят же, что лесная нечисть на болотах собирается. 

Решил обходить топь южнее. Ходу оставалось час: потом стемнеет. А ещё нужно место подобрать для ночёвки, собрать сушняка, воды бы найти, — во фляге уже мало… Стараясь не терять темпа, он побрёл дальше. Через час всё-таки пришлось остановиться:  наваливалась усталость, хотелось присесть, а лучше всего — прилечь. 

Глава третья 

Откуда-то сверху, к болоту, бодро журча, бежал небольшой ручей. Вокруг было полно черники, а вдоль болота росла ещё и крупная, наливная голубика. Аким насобирал ягод в кружку, перекусил и двинулся дальше, отмечая следы разного зверья. Вот росомаха муравейник разрыла: следы её длинных и опасных когтей виднеются на разбросанных вокруг плотным слоем хвойных иголках. Вот точила когти рысь — оставила следы на стволе дерева. Звери, конечно, чуяли и видели его: он как будто осязал их взгляды кожей. Хищники затаились рядом, но от человека пахло порохом, а для животных — это запах опасности, и пока светло, нападать они не станут. Если только медведица с медвежатами — та по-матерински может броситься. Хотя Аким понимал, что медведя одним выстрелом вряд ли получится остановить: только разозлишь. Да и пули на такого зверя нужны сточенные, чтоб «кувыркались» в цели, а не шли «навылет». Пуля для охотничьего ружья — круглый шарик размером раза в три-четыре меньше шарика от пинг-понга. Такая форма позволяет пуле лететь ровно, что для точности стрельбы особенно важно. Сточенная же пуля с разными гранями или пуля, вовсе сделанная под квадрат, не имеет стабильного центра тяжести, отчего падает ровность её полета, особенно при стрельбе с дальнего расстояния. Такая самодельная пуля не сохраняет первоначальной траектории и, попадая в цель, начинает в ней «блуждать», нанося своими гранями множественные повреждения внутренних органов. Аким вспомнил учебник баллистики, который который он с увлечением изучал в семнадцать лет. Да, баллистика — наука меткой стрельбы…  

Болото оставалось левее и начало уходить в низину, а правее, наоборот, начинался отлогий подъём. В лесу стало сумеречно, как будто с чёрно-белого фотоснимка убрали контрастность. Затягивать с привалом дальше было нельзя, нужно обустроиться на ночь. Аким решил взять правее, поднявшись по небольшому склону в лес, подальше от болота.   Он шёл осмотрительно, останавливаясь и  прислушиваясь к разным звукам леса. У ручья утолил жажду, освежился, смыл с лица налипших, размазанных мошек и комаров, наполнил флягу свежей водой. Осмотрелся. Метрах в пятнадцати от ручья торчал вывороченный корень поваленной ураганом старой сосны с множеством сухих и толстых веток. Значит, дрова под рукой. Огонь теперь главный помощник и союзник охотника, как и тысячи лет назад.   

Солнце  садилось, надвигался  сумрак.  Наломать и натаскать побольше валежника, — вот что сейчас главное! Для ночного костра хороши старые пни, обломки стволов, но только не трухлявые: те дымят и огня толком не дают. Крепкий ствол дерева или пень может всю ночь тлеть, сохраняя горячие угли. Тогда удастся и покемарить. Для начала Аким выложил сушняк большим ковром, чтобы огонь прогрел землю для ночлега, а заодно и разогнал красных муравьев, ужей и ядовитых змей: пламя и запах дыма отпугивают всякую живность.   
Как обычно бывает в лесу, темень опустилась резко. Но костёр был налажен. Огонь потрескивал и кряхтел, разговаривая с тайгой своим твёрдым голосом. Света от его временного очага хватало, чтобы заняться ужином. Аким поставил котелок с водой прямо  на жаркие угли; вода быстро закипела, и он засыпал туда нехитрый  провиант: промытую, мелко, вместе с кожурой порезанную картофелину и горсть гречневой крупы. Оставил  вариться минут на пятнадцать, а сам тем временем вскрыл ножом жестяную банку тушёнки. Сверху под крышкой белел жирок вперемешку с мясным желе, дальше шли плотно уложенные неровные куски душистого мяса. Вдохнув аромат, он начал неспешно вываливать содержимое в котелок, умело орудуя военной немецкой ложкой. Пламя бросало блики на германский металл, где ещё проступала выбитая, хоть и вытертая временем, надпись: «Solingen». Ложка  была особая — трофейная! Её привёз домой дед Акима — Степан Акимович.  

В 1939 году деда призвали на срочную службу в Красную Армию. Отслужил положенный срок на Дальнем Востоке, но только собрался на дембель, как началась война. И с Дальнего Востока сержант Ватажный поехал на Белое море: до начала 1943 года искал и выявлял фашистских диверсантов и разведчиков. В 1943 году, когда несгибаемый, казалось, каркас Вермахта начал трещать и лопаться по швам на всех направлениях и фронтах, Степана Ватажного отправили командиром миномётного расчёта  на западный фронт. В жарких боях он дошёл до Германии, а после победы поехал обратно на Дальний Восток — в Маньчжурию, на японский фронт, воевать с самураями. Участвовал в одной из самых блестящих, дерзких и красиво спланированных военных операций ХХ века — разгроме Квантунской Армии. Домой победитель вернулся с одним вещмешком, в котором и лежала эта самая немецкая ложка изготовленная на заводах  «Solingen».    

Аким улыбнулся, вспомнив деда. На душе будто прояснилось, тревога и напряжение отпустили, будто сломавшись о невидимую опору. Котелок заклокотал, забурлил, поднялась накипь и ринулась наружу, попадая на жаркие угли, громко шипя, поднимаясь клубами ароматного пара. Спохватившись, Аким вытащил котелок из пекла, удивляясь, насколько глубоко ушёл в размышления. Похлёбка получилась простая, но вкусная и сытная. Он подумал, что завтра неплохо бы подстрелить какую-то дичь.  

А ночная тайга вокруг костра жила своей активной жизнью, пронизывая слух таинственными звуками. Потрескивал валежник: звери принюхивались и прислушивались к человеку. Нарубив веток хвойных деревьев — лапника, охотник устроил себе лесное ложе. Со спины его прикрывал корень старого поваленного дерева, спереди — костёр. Аким обложил очаг так, чтобы сушняк горел медленно и ровно. Улёгся поудобней и сразу же провалился в бездонный, глухой сон.  

Перед рассветом, часа в четыре он как-то мгновенно, собранно и чётко, проснулся, словно кто-то тронул его, чтобы разбудить. Часть крупных веток ещё тлела, но угли уже покрылись слоем седого пепла, и костёр не давал ни света, ни тепла. Однако очаг даже в таком состоянии хранит в себе зачаток быстрого и большого пламени: шевельни только головёшки да подкинь сухих веток. Утренний холодок вперемежку с предрассветной сыростью пробирали до мурашек и дрожи в теле, проходили ознобом сквозь свитер и спецовку. Отчего-то Акиму стало тревожно: чувство, что кто-то дотронулся до него, пытаясь разбудить, не уходило. Он подкинул валежника, а сам, согреваясь, подвигался вокруг костра. От сосновых и еловых веток пламя быстро взвилось, отгоняя первобытный страх темноты. Огонь осветил несколько метров вокруг, но за ними затаилась непроглядная густота, наполненная бурной жизнью и смертью естественного отбора. Тёмный лес таращился на человека хищными глазницами. Со стороны болота надсадно кряхтела птица, в ответ ей откликался истеричным визгом непонятный зверь. Аким посмотрел в небо, надеясь, что хоть оно с ним заодно. Бескрайний космос искрился разбрызганными по галактикам звёздами. Постепенно спокойствие вернулось, и он снова стал укладываться, приноравливая поудобней ружейный приклад под правую руку. Костёр, который он увеличил обломками берёзовых стволов, горел ровно, распространяя тепло. Так и задремал в свете жаркого пламени.   

Проснулся, когда вокруг уже было светло. Лес шумел дневной жизнью. Поднялся, потянулся и, взяв котелок, пошёл к ручью за водой. Помывшись и вдоволь попив воды, Аким поставил утренний чай. Вскрыл банку консервов, вытащил пару сухарей и, налив темной жидкости в железную кружку, не спеша позавтракал. Через двадцать минут он уже заливал костёр водой из котелка. Поправив рюкзак и повесив за спину ружьё, охотник двинулся дальше, планируя к вечеру выйти к сопке. Пару раз делал недолгий привал и слегка перекусывал. Перед вторым привалом ему удалось подстрелить крупного, задремавшего на ветке рябчика. Сегодня контуры сопки виднелись всё лучше, укрупнялись.    

Стало уже смеркаться, когда он вышел к подножию. Усталость валила с ног, но он решил подниматься, пока не стемнеет. Наконец, преодолев около трети подъёма, решил остановиться на ночёвку: уже почти совсем стемнело. Сушняка вокруг было в достатке, поэтому костёр разгорелся быстро, освещая узкую полоску пространства, но этого было вполне достаточно. Аким привычно примостил между горящих больших веток котелок, и тот довольно быстро закипел. Подстреленного рябчика вспорол, снял чулком кожу вместе с перьями, почистил, посолил, но готовить решил на следующий день: уже не было сил и желания возиться впотьмах.  

Сварганив ужин из консервов и заварив чаю, Аким несколько минут неотрывно смотрел на огонь, погрузившись в бездумное созерцание. Наконец, выйдя из оцепенения, жадно принялся за еду. Чай настоялся, в заварку он покидал листьев брусники и чернику. Ложе сегодня было не настолько удобным, но усталость взяла своё: обустроив костёр, Аким провалился в сон. Во сне, как в нормальной жизни, сновали люди, и у всех было к нему какое-то важное дело; он ходил среди людей, но они как будто не видели его; как будто не хватало чего-то главного, разъясняющего…   

Аким проспал довольно долго: поднялся, когда солнце уже стояло высоко, на часах было около девяти утра. Никаких источников вокруг не было, а воды оставалось лишь полфляжки. Плеснув на ладошку, он обтер лицо и окончательно стряхнул сон. Раздув угли и подбросив сушняка, установил котелок для чая — строго на на одну кружку. Прихлебывая чай со сгущёнкой и хрумкая сухарями, размышлял о предстоящем подъёме, прикидывал, как удобнее и лучше подниматься. Зудела тревога: ведь сопка, к которой он шёл, находилась уже не так далеко; он боялся своей возможной ошибки, боялся, что забравшись, не увидит никаких человеческих «маяков». Наконец, отогнав тяжёлые мысли, Аким преувеличенно-бойко засобирался в путь. Пришлось оперативно разделать подстреленную дичь и ещё раз щедро посыпать солью. Рябчик пойдёт на ужин.  

Подъём был монотонным: Аким выбрал определенный темп движения и старался с него не сбиваться, но пот тёк ручьями, заливая глаза. Солнце палило: здесь, на возвышении, деревья не укрывали от палящих лучей. Тайга оставалась внизу, у подножия сопки. Наткнувшись на бьющий из-под земли родник, Аким вскрикнул от радости: источник был совсем мелким, но воды хватило, чтобы напиться и набрать жидкости во все ёмкости. Ополоснув лицо и шею, он с немой мольбой поднял взгляд в небо, словно упрашивая бесконечную высь о том, чтобы этот подъём не стал напрасным и безнадёжным.  

Поднимаясь, он принуждал себя не смотреть на юго-запад: было страшно и жутко, взглянув, обнаружить на горизонте пустоту. Только около трёх часов дня, не дойдя до вершины метров сто пятьдесят или двести, Аким, не в силах больше терпеть, повернулся и до рези в глазах принялся всматриваться в горизонт, в даль бескрайнего таёжного океана, уходящего на юго-запад. Сердце заколотилось быстрее, от волнения участилось дыхание, навернулись слёзы: вдалеке, в какой-то туманной дымке, словно игрушечная, виднелась буровая вышка — главная цель и надежда его одиноких скитаний по тайге за эти дни! Ведь идти больше некуда: только туда — к буровой, к людям!  
Вышка была видна не вся — только верхние консоли, но это точно была она: возведённая человеком конструкция, одна на тысячи километров первозданной тайги. Железяка на краю земли, свидетельствующая о том, что люди существуют! Аким  скинул с плеч рюкзак, присел на сухой валежник и целых полчаса покуривал да поглядывал на горизонт. Почему-то вспоминался родной городок, родители, брат с сестрой, друзья, рискованные забавы юности, радости и заботы, казавшиеся в этот момент другим, почти потусторонним миром.   
Наконец, ещё раз оглядевшись вокруг, он стал готовить ночлег и ужин. Рябчик хорошо просолился и был отправлен пропекаться в угли. В ужине не из консервов, а из  дичи чувствовалось что-то праздничное: хотелось видеть в этом добрый знак.  

Глава четвертая  

По горному склону Аким спускался осмотрительно, медленно, осторожно ступая по неровной, каменистой и от того подвижной поверхности. Малейшая неосторожность — и  травма: вывих, растяжение. А тогда не дойдёшь, сгинешь в глухом лесу бесследно. 
После открытых, залитых солнцем склонов возвышенности его постепенно окружила безлюдная тайга: вековой нетронутый лес опутывал сумраом и прохладой. Наконец спуск остался позади, и Аким решил сделать недолгий привал. Присел на поваленное дерево, снял сапоги, перемотал портянки, поправил патронташ на поясе, осмотрел  ружьё, зарядил его дробью. Достал из нагрудного кармана помятую сигарету, чиркнув спичкой, закурил, делая неспешные, глубокие затяжки, выпуская дым на рой  назойливых комаров. Поднялся, посмотрел на положение солнца, сверил со стрелками наручных часов и отправился дальше. 

Несколько часов подряд шёл ровным темпом. Петлял, обходя бурелом, который оставил здесь ураган, лютой силой ветра вырвавший с корнями могучие, крепкие деревья. 

Обогнул очередное болотце, небольшое, но топкое. На зелёной поверхности, словно глазницы, проступали тёмные бездонные лужи, жадно затягивающие в густую жижу на погибель всякого,  неосторожно ступившего на их территорию. 

Порой Аким замедлял ход, чтобы нарвать и поесть лесных ягод. Кисловатая костяника заметней, чем другие, утоляла жажду. Лучшим средством в жару, правда, считается шикша, чёрной россыпью растущая на болотном мху, но он  не хотел соваться в само болото. В очередной раз сверив солнце с часовыми стрелками, Аким прикинул, что может идти ещё часа четыре. Хоть усталость уже подкатывала, он  поправил поудобней ремни рюкзака, смахнул рукавом пот с лица и упрямо двинулся вперёд.  

По пути, в низине, пришлось набрать воды: она пахла болотной тиной, но выбора не было. Иногда неподалёку пролетали куропатки и утки. Когда он перелезал через массивную, в два обхвата, поваленную сосну, под сапогом протяжно хрустнула  ветка: резкий звук спугнул задремавшего на ней рябчика. Встрепенувшись и резко захлопав  крыльями, птица стремительно скрылась в лесной чаще. Для  точного выстрела момента  не выдавалось, так что охотнику приходилось рассчитывать на остатки консервов. Пройдя часа три, Аким начал замечать в лесу проблески и просветы: впереди, где-то левее озеро! Лес расступился только почти у самой воды. По берегу небольшого озерца узкой полоской росла осока. Тёмные озёрные воды таили неизвестный брод, но Аким   присмотрел у берега каменистый откос, скинул рюкзак, потом сапоги и всю одежду. Не спеша зашёл в воду по пояс, зачерпнул, попил с ладоней. Вкус был прелым, значит, дно илистое. Набрав в лёгкие воздуха, нырнул. Первые секунды под водой показались долгими, словно переход в другую реальность… Всплыв на поверхность, он шумно выдохнул, с детским восторгом побарахтался, пофыркал и поплыл к берегу. Озерцо  хорошо прогрелось под летним солнцем, купаться было невыразимо приятно, — вода словно вливала в вены свежую кровь, придавала сил.  

Выйдя на берег, Аким прилёг на откосе, кожей чувствую дыхание ветерка и тепло солнца. Но вскоре пришлось подняться из-за наседающих комаров. Подойдя к крупному кусту можжевельника, он срубил несколько гибких веток. Можжевельник — верный  помощник человека в лесу: его горящие сухие ветки отпугивают своим дымом  комаров и мошек. Ещё можно в меру натереться молодыми мягкими иголками, это тоже спасает от гнуса. Закрывая тело от укусов, Аким накинул одежду.  

Остро ощущался голод, все мысли заслоняла одна-единственная: что бы такого сожрать, кроме ягод. Он достал банку паштета, привычным движением ножа вскрыл её. Старался есть медленнее, цеплял ложкой небольшие куски. Опустошив банку, набрал в кружку озёрной воды из озера, запивая скудный обед. Нужно было где-нибудь неподалёку выбрать место для ночлега. Он решил пройтись, осмотреться на местности.  

Постиранное, но ещё не просохшее нижнее бельё накинул на рюкзак, закрепив на заплечных ремнях, чтобы оно досыхало на ходу. Когда огибал озеро по левую руку, то внимание его привлек едва заметный просвет в лесу. Аким сразу направился туда, прибавив шагу. Подошёл ближе и остолбенел — в лесной ложбине стояла небольшая постройка.   

У Акима пересохло во рту, сердце забилось чаще, когда он увидел это творение рук человеческих. Он подходил медленно, чутко прислушиваясь. Не дойдя пары метров до  строения, оценивающе осмотрел его: это была старая покинутая избушка — охотничий привал. Двускатная лачуга, по форме напоминающая букву «А», была построена из молодых, высоких сосен и елей, уложенных в несколько накатов. Внутри, в самой  высокой точке (коньке) можно было встать в полный  рост. Снаружи, по верху конька была особым образом уложена береста: так, чтобы в дождь стыки еловых жердей не протекали. Внутрь вёл узкий вход без двери, слева от входа стояла грубо сложенная каменная печка, а справа, вдоль всего помещения тянулись нары из обтёсанных топором  брёвен, в стыках которых виднелся плотно утрамбованный рыжий мох. На полатях валялось старое тряпьё и ветхий истлевший бушлат. По всем признакам сюда не заглядывали несколько лет. Но это заброшенное жилище всё-таки давало затерявшемуся в глуши охотнику какое-то чувство родства с людьми, поэтому Аким решил заночевать  тут, тем более что печку можно было затопить и нормально просушиться. Он насобирал валежника и разложил внутри печки. К этому времени на тайгу спустились сумерки, а затем и густая, непроглядная темень.  
Аким принялся растапливать печь. Проложенные берёзовой корой дрова быстро вспыхнули. Поначалу печурка сильно дымила, затем тягой дым начало уносить наверх. Стало  тепло. Уже не только дрова и угли отдавали жар, но и накалённые  печные камни. Пламя тускло освещало пространство. Аким оглядел нары: его разморило тепло и от усталости крепко клонило в сон. Он сдвинул старое тряпьё в дальний угол, подложил свою одежду и лёг. Впервые за несколько дней он заснёт не на земле, а почти на  кровати! В полумраке хижины стало убаюкивающе-дремотно, Аким повернулся на правый бок, лицом к печке, чувствуя, как сонно расслабляется тело. Однако что-то не позволяло погрузиться в сон без остатка, до конца. Несмотря на усталость, он ворочался от неясной тревоги и неудобства: какая-то сторонняя, внешняя помеха не давала ему покоя. Не прошло и часа, как по телу разлился нестерпимый зуд.  

Он сел на нары и подбросил в дров в печурку. Кожу продолжало щипать. Почёсываясь, Аким стал стягивать рубаху. Несмотря на тусклый свет, он ясно увидел ползающих животу, рукам, груди насекомых. Многие раздулись от его крови и передвигались вяло. Полминуты он приходил в себя, часто моргая, отходя от сонного забытья. Наконец, сфокусировав взгляд на ползающих жирных точках, он ясно осознал: это были клопы — самые настоящие! Содрогнувшись от отвращения, он принялся суетливо стряхивать вонючих кровопийц, так безжалостно его искусавших. От раздавленных насекомых по телу пошли размазанные полосы крови. Акима била дрожь досады, обиды, раздражения, брезгливости, он едва сдерживал себя, чтобы не заорать в полный голос от этого ночного кошмара.  

Пришлось раздеться полностью. В полумраке ему казалось, что клопы ползают  повсюду. Он стал резко и нервно трясти ту свою одежду, которую постелил на нары. 

Зудящими, измазанными в крови руками сложил рюкзак, полностью оделся, натянул сапоги. Плеснул в печку воды, получив  в ответ клубок пара, смешанного с пеплом. Второпях покидая лачугу, Аким в темноте, по памяти, стал продвигаться к озеру.  Остановился у каменного откоса, метрах в шести от воды. Нервы и так были натянуты от  усталости, недосыпа, одиночества, а тут ещё эти мерзкие клопы! Втянув до отказа воздуха в лёгкие и отпуская злость на волю, он громко и протяжно заорал на всю таёжную округу, свистел, выл и матерился! Ночной лес затаился и уважительно слушал человека. 

Наконец Аким выдохся и, опустошённый, замолк. Он подступил к самому краю берега, опустился на карачки и макнул лицо в воду. Встряхнул головой, сметая капли воды, окунулся так ещё два раза, а затем, шатаясь, побрёл к лесу. Набрав сухих веток и валежника, развел огонь. Костерок осветил небольшой круг пространства. Аким нарубил ножом лапника с ближайших сосен и елей, наспех сделал лежанку на неровной земле. Всё тело зудело, ломило, как от побоев. Он ясно понимал, что  нужно ещё поспать:  необходим отдых, — тогда будут силы идти дальше.  

 Подложил в костёр сухого валежника и обломки старой берёзы, и сразу пошёл приятный  жар. Но тут вновь появилось ощущение ползающих по телу клопов! Аким ещё раз снял с себя рубаху, брюки, куртку и свитер. Быстрыми резкими движениями вытряс одежду, надел снова. Заснуть не удавалось, — к рассвету стал подкрадываться  утренний холодок и сырость, становилось зябко. Он поворошил раскалённые угли  и подбросил ещё дровишек. Закутался плотнее и, наконец согревшись, задремал, а потом и вовсе крепко заснул, — усталость взяла своё.  

Проснулся, когда солнце уже стояло высоко. Подкинул сухих еловых веток в угли, покрытые пеплом, подул несколько раз, и костерок вначале задымил, а потом ярко вспыхнул, облизывая пламенем дерево. Аким разделся, зашёл в воду, тщательно помылся. Затем набрал в котелок воды, поставил на пламя. Вода быстро забурлила. Он задумчиво оглядел последнюю заварку: как ни  крути, осталось на один раз. Заварил чай вместе с брусничным листом, подкинув туда же ягод черники. Вскрыл ножом банку тушёнки, — тоже последнюю, — и, отогнув кверху подрезанную жестяную крышку, аккуратно расположил банку на двух больших углях. Через пять минут от жара мясо протомилось, захватив лёгкий дымок костра. Аким сосредоточенно, не торопясь, разламывал ложкой крупные, сочные куски мяса, потом обкатывал каждый в душистом, густом бульоне из мясного желе. Каждая ложка из этой последней банки была особенно вкусной. Медленно пережевывая, он вспоминал вчерашний ржаной сухарь: любой хлеб теперь становился недосягаемым лакомством. 
Смакуя завтрак, он неспешно размышлял про охоту. Сегодня обязательно нужно подстрелить дичь, — даже если придется идти медленнее и тише. К вечеру хорошо бы  выйти к высокому холму, который он увидел с сопки. «До темноты бы добраться туда…» — вздохнув, подумал Аким. Дожевав последний кусок, он набрал воды, напился и залил костёр. Закинул похудевший  рюкзак за плечи и двинулся в путь. 

 Пройдя пару часов, Аким сначала услышал, а потом и увидел крупного чёрного  глухаря. Ружьё было наготове. Он стал тихо подбираться к сосне, на ветке которой, запрокинув голову, сидела птица. Приклад упёрся в плечо, и Аким поймал на мушку прицела изогнутый птичий клюв и блестящую бусину глаза. Наконец он приблизился настолько, чтобы выстрелить наверняка. Остановился и замер, прицеливаясь. Ближе подходить опасно: птица может взлететь, и тогда попасть в неё сложнеё. Уверенно держа птицу на мушке, охотник затаил дыхание и плавно нажал курок. Грянул выстрел. Глухарь, барахтаясь и хлопая крыльями, падал вниз. Аким резво бросился к добыче и коротким ударом ножа закончил охоту. Подвязал птицу к рюкзаку и, набирая темп, двинулся дальше.  

Глава пятая

Усталый и измотанный, бредущий наугад, он перелезал через стволы и ветки поваленных ветром деревьев. Иногда приходилось приседать до земли, чтобы пролезть под ними. Такие участки отбирали больше сил и времени. Пытаясь экономить силы, он шёл  более-менее ровным темпом. Летняя жара томила нагретым, как в бане, воздухом, пот ручьями стекал по лицу и шее. Хорошо хоть никаких лишних, суетных мыслей в голову не лезло. То ли  разум, то ли подсознание не позволяло накручивать посторонних умствований, гасило эмоции, которые гнетут, порождают сомнения, пробивающиеся в душу страхами и  печалью. 

Остановился ненадолго отдохнуть, — нещадно хотелось пить! Скинув рюкзак и достав фляжку, Аким жадно припал к ней, стараясь делать небольшие глотки. Расстегнул пуговицу накладного кармана на куртке, вытащил потрёпанный фанерный спичечный коробок. Достал из него разломанную надвое сигарету, одну половинку оставил, вторую  убрал обратно. Чиркнул спичкой, закурил, зажмурившись от крепкой затяжки. Расслабленно прикрыв глаза, выпускал длинные струйки дыма на рой назойливых насекомых. Через пять минут надел рюкзак и заставил себя двинуться вперёд. 

В конце дня небо затянуло сизыми тучами, как-то поблёкло всё вокруг. В потемневшем лесу стало сумрачно. Шёл грозовой фронт. Поднимался  ветер, воздух вокруг словно отяжелел. С той же стороны, откуда шёл человек, наступала гроза. Её всполохи на небе пока ещё были видны издали, но тянулись тёмной широкой массой на полнеба. Аким приметил шагах в тридцати от себя довольно высокую и крепкую ель с длинными густыми ветками: у самой земли они создавали что-то вроде  шатра, который мог послужить ему укрытием. Он скинул рюкзак и ружьё под елку и начал быстро собирать и стаскивать к своему убежищу ветки, обломки сухих и крепких стволов. Когда  нарубил ножом большую охапку густых еловых веток, с неба уже долетали первые, редкие, но крупные капли. Бродяга дотащил последний ворох до укрытия и принялся быстро его укреплять и уплотнять.  

Часть годилась для растопки, часть — как стройматериалы для временного шалаша. Дрова Аким закинул под ёлку. Её нижние ветви, растущие под углом, послужат скатной крышей и каркасом для других веток, которые сделают укрытие плотным и не сильно протекающим. Вплетая последние ветки в каркас своей временной берлоги, Аким уже получал по спине крупные капли, которые, множась, колотили по брезенту куртки. Он поспешно залез внутрь и начал обустраиваться. Места оказалось немного, — только чтобы сидеть или лежать. Едва выпрямиться можно лишь вдоль ствола, да и то для этого пришлось подрубить пару ветвей, которые сразу пошли в дело.  

Ветер налетал резкими порывами, а дождь нещадно хлестал всё вокруг. Совсем рядом распорола на небе тучу изломанная молния, осветив округу белым потусторонним светом, спустя паузу громыхнул жутким грохотом гром, от которого захотелось с головой, подобно страусу, зарыться в хвойные иголки. А проливной дождь только нарастал.  

Убежище стойко держало напор стихии, хотя внутри всё же капало. Охотник  сидел в шалаше, оперевшись спиной о ствол дерева. Нужно было ощипать глухаря и определить, где и как лучше поставить костёр, чтобы не угореть от дыма. Аким выщипал крупные перья на брюшке птицы, сделал пару точных надрезов и чулком снял кожу с тушки. Ощипывать было крайне неудобно: не хватало света, места и ровной поверхности. Хвост, голову и крылья он сразу обрубил, не собираясь готовить, и отложил в сторону. Отделил сердце, печень, лёгкие и добавил к ним шею. Завтра на обед будет наваристый  бульон. Умеючи порубил мясо на куски. Промыл в котелке, затем тщательно посолил набор для бульона и филейные части. Потроха, хвост и голову сложил в крыло птицы и вынес наружу.  Пробежав под дождем метров пять, с силой  размахнулся и бросил в лес: куница или лиса очень быстро расправятся с такой подачкой.  

После леса в шалаше показалось темно, — он с трудом различал собственные руки. Пока мясо просаливается, самое время делать очаг и разводить огонь. Аким выбрал место, на ходу придумывая,  как лучше вывести дымовую тягу из укрытия. Сложил очаг с самого края. Для выхода дыма пришлось сделать небольшие бреши в конструкции убежища.  

Тем временем гонимый ветром грозовой фронт уходил на юго-запад, — туда, куда стремился и человек. Дождь лил ровно и успокоенно, без порывов, ветер, захватив хмурые тучи  и молнию, ушёл вперёд. 

Природа была сыра и тяжела от влаги. А внутри его убежища сначала задымил, а потом заполыхал костерок. Вначале было дымновато, но потом огонь разгорелся, и дыма стало меньше. Потерявшийся в тайге человек был  измотан, ему хотелось спать, но голод не давал покоя, прогоняя сон. В рюкзаке Аким нашёл кусок старой сложенной газеты. Он выложил на него куски филе, старательно завернул мясо в бумагу, чтобы не торчало наружу. После этого обильно полил свёрток с мясом водой и сунул в жаркие угли. Это известный и практичный способ: так же запекают щуку. Сырая бумага или газета не успевают просохнуть и загореться, но при этом мясо от сильной температуры пропекается, Главное укладывать его в угли, а не в открытый огонь. 

Спустя пятнадцать минут Аким начал торопливо разворачивать газетную упаковку — горячую, просохшую, местами слегка подгоревшую. Обжигаясь, дул на пальцы. От хорошо пропёкшегося мяса шёл горячий жар с ароматным дымком.  

Разрывая руками окорок и грудинку, Аким кусал целыми ломтями, обжигался, дул на куски и ел, ел, ел… Наконец, наевшись, он, дремотно зевая, свернул остатки своего ужина. Переложил поудобнее несколько веток, подоткнул под голову рюкзак, завалился на левый бок и сразу же уснул. Проснулся перед рассветом, от жажды: внутри всё пересохло, как с похмелья. Попил воды и прилёг снова, чтобы ещё пару часов покемарить и двинуться в путь. 

Лучше идти или рано утром, или после трёх часов дня. Хуже всего в полдень: жарко, солнце палит, гнус висит роем. Проснувшись, Аким сонными руками стряхнул приставший к одежде глухариный пух и, открутив непослушную крышку на фляге, ополоснул лицо и руки. Пожевал холодного мяса, запил водой и пошёл, окинув беглым  взглядом свой небольшое, но теперь казавшийся даже уютным шалаш. В конце дня хотелось выйти к заросшему лесом  холму, который он видел ещё с Маньчжурской сопки. 

В полдень сделал привал у небольшой речки. Солнце опять жарило, даже медленно ковылять было душно, каждое движение отнимало уйму сил. Подойдя к реке, Аким скинул сапоги, зашёл, освежился речной водой, набрал полную фляжку.  
Подстелив куртку под спину Аким зачарованно смотрел на ровное течение реки. Сапоги стояли на берегу, портянки колыхались на сосновых ветках, босые ноги радовались ласковому ветерку и нежным лучам солнца. Обед готовить не нужно: осталось печёное мясо с ужина. А вот дед Степан Акимович, прирождённый охотник и истинный гурман, на дичь ходил поздней осенью, в конце сентября — начале октября, когда лесная и болотная дичь кормится ягодами. Особым лакомством глухарь считает позднюю, бордовую, сочную бруснику. Ягода в это время года — царского вкуса. Глухарь объедается брусникой, пока не начнет она опадать и осыпаться после ночных заморозков. 

От постоянного обжорства спелой, наливной ягодой мясо глухаря настолько ею насыщается, что становится тёмно-красным: птица буквально пропитывается  брусничным соком. Такое мясо считается деликатесом: с лёгкой, едва уловимой кислинкой. Блюда из брусничного глухаря не принято перебивать специями и пряностями. Дичь сама выделяет соус. 

Придёт, бывало, дед с такой охоты, начнёт потрошить и разделывать тушки, подзовёт внука. Сидят старый да малый во дворе на летней кухне, судачат о своём, разделка  идёт споро, хорошо им… 

Аким неспешно перекусил, попил воды, закинул в рот полную горсть спелой, крупной  черники. Глянул на солнце, на часы: идти, нужно идти. Недолго шёл, пробираясь вдоль речки, потом их пути разошлись: поток уходил левее, а ему нужно было прямо. Через час  показался неблизкий пока ещё холм с хвойной, густой кучерявой порослью.  

Значит, он двигался верно, с пути не сбился, — от этой мысли на душе стало спокойно. Уже к вечеру подошёл к подножию холма. Вначале хотел забраться повыше или залезть на высокое дерево, чтобы увидеть буровую и сверить маршрут. Но сил уже не было. Долго не раздумывая, Аким решил сегодня не карабкаться, заночевать здесь, а утром осмотреться. Найдя подходящее место для стоянки и ночлега, насобирал сушняка, попутно срывая белые и пушистые цветы таволги для заварки вместо чая. Дров по привычке натащил  с запасом. Потом набрал в кружку черники. 

На ужин получился превосходный, наваристый бульон из потрохов глухаря. Доставая куски из котелка, Аким с аппетитом в них впивался зубами. Жаль только, что ни кусочка сухарика. Хлеб представлялся теперь только в мечтах. 

Ночью к его стоянке на запах забрёл какой-то хищный зверь: то ли лиса, то ли росомаха. Сквозь сон Аким услышал его где-то совсем рядом. Одним движением крутанувшись в сторону, он выхватил нож и выставил клинок перед собой в коварную темноту. Хищник блеснул недобро огнями глаз и шарахнулся в сторону, однако не ушёл совсем, затаился рядом, — человек буквально чуял его поблизости. 
Вокруг безграничная, кромешная тьма. Костёр почти погас, вот зверь и обнаглел. Аким подкинул в огонь сухих веток; те быстро вспыхнули, освещая мрак пламенем. Затем обложил толстыми поленьями очаг: теперь огня и тепла хватит ещё на два-три часа.  
Зверь отодвинулся, теперь его шорканье едва слышалось. Сна уже толком не было, Аким валялся в полудрёме. Перед рассветом он с трудом уснул, и хотя спал чутко, но всё же это был сон, это был отдых.  

С утренней зорькой, заменяя будильник, первыми, как всегда, распелись-раскричались птицы, извещая весь лес о том, что наступил новый день. Потянувшись, Аким  сел  на своём ложе. Плеснул из фляги, умылся. Подкинул дров, поставил на огонь котелок с водой. Еду ещё можно было растянуть на два раза. Завтрак скудный, на десерт — надоевшая, но спасительная черника. 

День выдался солнечный и ясный. Предстояло забраться на вершину холма. Обходя подножие, он наметил удобный путь. Пожитки, кроме ножа и ружья, оставил внизу, сложив в рюкзак и подвесив его на обломок длинной сухой сосновой ветки, которую было видно со всех сторон. Через полчаса, на верху скального холма он уже пристально всматривался в даль. Солнце стояло в зените, властно слепило взгляд. Приходилось ставить ладони козырьком над глазами, скручивать пальцами «бинокль». 

Всё-таки вот она! Аким разглядел контуры буровой вышки, которая оказалась чуть севернее, чем он ожидал. Нужно брать правее, отметил он, не разрешая себе бурно радоваться, прокладывая и запоминая курс к цели. «Ну, что же, вроде всё ясно и понятно, —  пора спускаться».  

Внизу он стянул с ветки рюкзак, обратив внимание на разодранную кору дерева и свежие бороздки, — хищник точил когти. «Наверняка ночной непрошеный гость, — тот самого, что решил поживиться чем-нибудь у стоянки».   

Маршрут опять упёрся в непролазный бурелом, пробиваться через него не хотелось, пришлось сделать дугу. Теперь хорошо бы не сбиться с пути. Довольно быстроАким обошёл лесной завал. Через несколько часов вышел к реке: возможно, это была та же река, у которой он отдыхал день назад. Русла рек часто петляют, идут зигзагом. 

Скинув рюкзак и прислонив к нему ружьё, разделся, зашёл в реку по пояс и  нырнул в прогретую воду. Вынырнув, с шумом разбрасывая серебристые брызги,  Аким проплыл немного вверх по течению. Остановился, лёг на спину, раскинул руки в стороны и, не шевелясь, позволил потоку отнести себя назад. Через несколько метров перевернулся под водой и поплыл к берегу. Поплескался ещё немного и вышел на берег.  

Просыхая, развел костерок. Достал остатки глухаря, медленно и обстоятельно принялся доедать. Вдруг неожиданно, метрах в тридцати раздался громкий плеск. Поднялась пенная волна. Разгоняя воду, с другой стороны реку переходило семейство лосей: первым, раздвигая речной поток, шёл крупный самец с мощной кроной рогов, за ним лосиха и небольшой детёныш.  

В сторону Акима, замедлив шаг и качнув на ходу тяжёлой башкой, на берегу взглянул лишь самец; мать с телёнком даже не обратили на него внимания. Подрагивая крепкими мускулами и стряхивая с себя  воду, сохатые на удивление тихо скрылись в лесной чаще. Аким, от внушительности этого зрелища забывший про глухаря, глубоко вздохнул, потрясённо глядя им вслед, и принялся дожёвывать остатки мяса.  

Покончив с едой, вытащил из бокового кармана рюкзака небольшой кусок спичечного коробка, поверх которого была намотана леска, а на ней поплавок, грузило и крючок, — готовая снасть для рыбалки. Осталось подобрать удилище. Он выбрал начинающую подсыхать рябинку, срубил, немного подтесал, на кончике прорезал круговую канавку, привязал к ней леску, утопив узел. Теперь нужны насекомые для приманки. Удалось поймать двух жирных оводов. Насадив первого на крючок, Аким поплавком выставил глубину погружения, забросил левее, выше по течению. Но поплавок, двигаясь вместе с течением, стал заваливался на бок: это говорило о неровности дна и отмелях. Он решил поменять место и забросил удочку в заросли кувшинок. Долго ждать не пришлось: поплавок задвигался, запрыгал, его повело, Аким подсёк и вытащил приличного хариуса. Приманку рыба основательно потрепала, так что пришлось насаживать второго овода.  

Место оказалось «ловчим», а время подходящим: солнце уже так не пекло. На кустах он поймал для приманки ещё двух каких-то мух и жирную яркую гусеницу. Как только она начала извиваться под водой, на неё тут же кинулся, сразу заглатывая, тёмный  горбатый окунь. Поплавок резко и сильно ушёл вглубь, леска натянулась в струну. Не давая слабины и удерживая леску внатяг, Аким  неторопливо подвёл добычу к берегу. 

Улов радовал: семь хороших, среднего размера рыбин. Тут и муксун из семейства сиговых, хариус (тоже из благородных пород), три блестящих чешуёй на солнце язя и два окуня. На берегу Аким почистил и посолил рыбу, сорвал несколько крупных листьев лопуха, завернул в них тушки и положил в рюкзак. Напившись воды и набрав дополна флягу, он с благодарностью посмотрел на реку, поддержавшую его своими щедрыми дарами. Надо было идти: до темноты оставалось часа два-три. Надо было идти. Надо было идти к людям.  

В лесу наткнулся на перепаханное, разрытое место, пригляделся и увидел следы копыт. «Кабаны», — быстро определил Аким. А матёрый кабан с клыками — враг опасный, он и медведю противостоять может, такие случаи известны. Этот упёртый лесной обитатель вполне способен наброситься первым, — поди угадай, что там  у него в башке. Пришлось быстро достать патрон с пулей и зарядить ружьё: такого зверя картечью или дробью только дразнить. По следам выходило, что рылось, выкапывая корешки, небольшое стадо или семейство. Следы уходили в ту же сторону, куда нужно было двигаться и ему. Аким немного сдвинул курс, но сильно смещаться было опасно: из-за клыкастых можно сбиться с пути. Если столкновения не избежать, то от стада ему не отбиться. Только если забраться на дерево, но эти упрямые звери умеют ждать.  

Охотники знают, что лесная живность пугается всяких необычных, не существующих в природе звуков, не переносит их. Поэтому Аким решил отпугнуть кабанов звуком. Взяв железную кружку и котелок, он стал бренчать ими, сам невольно морщась от резкого железного звона. Неизвестно, сработал ли способ, но, во всяком случае, на пути ему никто так и не встретился.  
Солнце шло к закату. Скоро стемнеет, на лес уже надвигался сумрак. Аким забрался на покрытую ягелем скалу, с неё оглядел округу. Подходящего места для ночлега не было видно, а скала оказалась неровной, к тому же, пришлось бы сюда затаскивать сушняк. Он решил пройти ещё минут пятнадцать и остановиться, где придётся, за исключением болота. В результате расположился в тёмном треугольнике между трёх сосен. Разжёг костёр, и почти сразу непролазная темень окутала лес, тайга начала жить по своим  ночным законам. Взяв обломок ветки потолще, Аким намотал на неё свёрнутую в свиток берёзовую кору. Поднёс к костру, и кора вспыхнула. С этим ярким факелом он и пошёл  собирать дрова по тёмному лесу. Вокруг лежал сушняк для начальной растопки, а земля под ногами была устлана хвойным ковром.  

Удалось притащить ствол поваленной берёзы. Он быстро запёк на прутиках над углями рыбу, заварил чай из лесных ягод. Поужинал, оделся на ночь, обстоятельно обложил дровами костёр.  Лёг,  уже привычно положив ружьё под правой  рукoй. Глядел  в звёздное небо, но глаза стали  слипаться,  мысли разлетаться, и он провалился в сон.  

Впервые он проспал всю ночь, ни разу не проснувшись, и поднялся рано.  Разогрел на  костре вчерашний ужин из рыбы. Чай из листьев и ягод за ночь настоялся, стал необыкновенно вкусным. «Такой и буду теперь всегда пить», — подумал было Аким, но с каким-то суеверным страхом отогнал мысль.  

Покончив с завтраком и быстро собрав рюкзак, он отметил положение солнца и пошёл, стараясь ни о чём не думать. Несколько раз ненадолго останавливался, сверялся с солнцем, быстро набирал пару горстей лесных ягод и упрямо двигался дальше. После полудня идти стало тяжелей: палило солнце. Тайга была, как парилка: даже зверь и гнус старались спрятаться. 

Аким устроил привал в теньке, под кроной могучего кедра, на выступающем из земли толстом корне дерева. Прислонившись спиной к стволу, вынул фляжку, попил воды. Достал из фанерного коробка последний обломок сигареты и, чиркнув спичкой, прикурил. И вдруг услышал ещё слабый, далёкий звук, от которого вскочил на ноги, поперхнувшись табачным дымом!  

Учащённо забилось сердце, на лбу выступила холодная испарина. Он оцепенело замер, чутко прислушиваясь и устремив лихорадочно блуждающий взгляд вверх. Нет, ему  не показалось: это он, точно — он! Из-за густых шапок деревьев-великанов Аким толком не видел неба, но слышал тот самый звук, который не спутал бы ни с каким другим! Рокот мотора, свист и шелест рассекающих воздух головных и хвостовых лопастей. Где-то там, в небе, летел  вертолёт. Вертолёт!.. 

«Что же делать?!»  — растерянно озираясь вокруг, судорожно соображал Аким. 

Не придумав ничего лучше, он выудил из рюкзака свою железную посуду и начал отчаянно колотить кружкой по котелку. Задрав голову, орал и до свистел до хрипоты в горле. Он орал и свистел, а могучая бескрайняя тайга с лёгкостью и равнодушием поглощала и растворяла в себе тихие звуки слабого человека. Через десять минут Аким окончательно охрип, и его крик стал похожим на протяжный, сиплый стон смертельно раненного животного. 

Обессилев, он опустился на корточки и, не сдерживаясь, зарыдал так, что задрожало всё тело, ходуном заходили руки, ноги, плечи, колени. Затем, размазывая липкими руками тёплые солёные слезы, потянулся к ружью. Закинув его за плечи, Аким, остервенело цепляясь за кедровые ветки, полез по стволу наверх.  

Глаза щипало, их застилала влажная пелена, в лицо летели хвойные иголки и куски коры. А вертолёт, облетев заданный квадрат, начал медленно удаляться, унося с собой надежду и тех людей, что искали его — Акима. 

По звуку он понял, что вертолет уже безнадёжно далеко. Упершись ногами о толстую ветку, дрожа от возбуждения, подтянул за ремень ружьё, взвёл его и нажал на курок. Грянул выстрел. 

Слабая, тускнеющая надежда, что его услышат ещё какое-то время удерживала на дереве. Наконец, с горечью осознав бессмысленность ожидания, он начал опускаться на дно бескрайнего лесного океана. 

Глава шестая

Когда Аким не появился в лагере утром, за завтраком, это почти никому не показалось странным. Геологи и раньше оставались на ночь в тайге, возвращались иной раз только к обеду. А тут парень и вовсе охоту на серьёзного зверя  затеял, — с приманкой, с засадой.  
Однако Миронов, начальник отряда, задумчиво поглядывал на пустующее место за столом. Он знал о засаде Акима на лося, знал и само место засады. Смутная тревога закралась в душу бывалого опытного таёжника.  

Миронов был образованным, крепким и волевым интеллигентом. Выше среднего роста, жилистый, с аккуратной бородой, прекрасной осанкой и манерами породистого  аристократа. С людьми прост и уважителен, себя не возносил, но и достоинство начальства держал. Хлебал с трудягами из одного котла, делил наравне все тяготы непростой таёжной работы и жизни. 

Мироныч, как его иногда величали, обладал пытливым умом исследователя, вёл дневник. Человек широкого кругозора, он славился как интересный рассказчик. Бывало, вечерами у костра Павел Георгиевич ярко и образно рассказывал про Античную Грецию, про Византию, Халифат или Маньчжурские династии до эпохи Чингисхана.  

 За своих подчинённых Миронов стоял горой, этим нередко вызывая огонь на себя  и получая разнос от начальства за чужие ошибки.  С его опытом и знаниями он мог давно занимать кабинет в главке или в профильном бюро. Но из-за своей принципиальности и беспартийности казался в ковровых кабинетах и паркетных коридорах чужеродным телом, навсегда пропахшим тайгой, дымом и рудой. 
В экспедициях он умел и пошутить, и спросить с виноватого; был требователен касаемо порядка, цифр и дисциплины. Народ в бригаде принимал его подход к делу и люди любили Мироныча, доверяли  ему.  

После завтрака начальник обсудил в бригаде некоторые детали рабочего дня, и народ разошёлся по трудовым, будничным делам и заданиям. 

Миронов подозвал Володю с фамилией Тайахов: раскосый и  скуластый, он был из якутов, в тайге чувствовал себя как дома. 
— Акима всё нет. Что-то не так, на душе кошки скребут, — глухо произнёс Миронов. — Ты соберись, через десять минут пойдём к его засаде. 

Володя молча кивнул и ушёл готовиться. Миронов осмотрел содержимое своего рюкзака, закрывая, стянул веревкой, задумался на мгновенье, затем положил в боковой карман сигнальный пистолет-ракетницу. 

Шли меньше часа. Подойдя к месту, внимательно осмотрели засаду, где Аким  ждал лося. Затем молча направились к приманке. Быстро определили, что пуля настигла сохатого и, аккуратно ступая, внимательно оглядели примятый кустарник, сломанные ветки, следы засохшей крови. Пригнувшись, Володя всматривался и буквально принюхивался. Затем, подцепив что-то с земли калёным якутским ножом, подозвал Миронова. 

— Павел Георгич, посмотрите! 

На изогнутом лезвии лежал съёженный гармошкой, покрытый жёстким крепким волосом, вырванный с мясом толстый лоскут лосиной шкуры. Надев очки, Миронов осмотрел находку. 

— Это сохатому  выстрелом  оторвало. Значит, пуля по касательной прошла. 

— Попал в  хребет,  под углом, — добавил Володя. 

— Утром густой туман стелется, видимость размытая, — с досадой вздыхая, подытожил Миронов. 

Они двинулись по следам раненого зверя и охотника и больше часа брели по едва различимым отметинам. На земле следов уже почти не оставалось, их успела сровнять и поглотить тайга. Якут вёл, ориентируясь по надломанным веткам и каким-то иным, только ему ведомым ориентирам. Иногда приходилось замедляться или вовсе останавливаться, всматриваясь в непролазную чащу. Когда в очередной раз встали, Володя оглядывая ближайшие деревья и мох, покачал головой: 

— Дальше след теряется, можно сбиться. 

Вытирая застилающий глаза пот, они скинули рюкзаки, присели отдохнуть, перекурить и подумать. Нужно было возвращаться назад, поднимать тревогу и срочно начинать поиски. На всякий случай сделали несколько выстрелов в воздух из ракетницы, надеясь, что пропавший товарищ подаст ответный знак.  

В лагере Миронов сразу же сообщил по рации на центральную базу о том, что из тайги не вернулся человек. Спасательный вертолёт был занят, но ему пообещали на следующий день выделить транспортный. Потом он связался с начальником буровой вышки и они вместе обсудили, как искать пропавшего геолога. 

За обедом разговор шёл об одном — Аким заплутал, потерялся. Атмосфера была тягостная. Павел Георгиевич объяснял план поиска. Было решено, что из девяти человек  бригады в лагере останутся только трое. Остальные шестеро, — наиболее опытные и бывалые, — разбившись по двое, выдвигаются на поиски. У каждой двойки свои участки  тайги. Выход Миронов назначил через час.   

Глава седьмая 

Народ в бригаде собрался разный: каждый со своим воспитанием, образованием, опытом. «Там был студент и бывший зек — большого риска человек». 

Семён не первый год колесил по таёжным экспедициям. С Павлом Георгиевичем Мироновым работал больше трёх лет. Ещё со времени их первой встречи на взлётке Боцман (так прозвали Семёна в бригаде) безошибочно определил в Миронове толкового руководителя с опытом и царём в голове. Георгич же, в свою очередь, принял в коллектив ценного сотрудника.  

Семён — высокий, крепко сложённый, кулаки с пивную кружку, с густой, вьющейся, соломенного цвета шевелюрой. Срочную служил на военно-морском флоте. Вначале на Балтийском, в Кронштадте: полгода в  учебном центре по подготовке коков — флотских поваров. После Кронштадта направили в Североморск, на Северный флот, в прославленную седьмую ударную эскадру, на эсминец  «Неустрашимый». 

Отслужив положенный срок, Семён остался на «Неустрашимом» на сверхсрочную, получил звание мичмана. Походил по морям-океанам. Северные моря, Средиземное море, Индийский океан. В случаях военных обострений эскадру отправляли в разные точки  мирового океана. Седьмая эскадра СФ — ударная  мощь СССР! 

Уволившись в запас в 1980 году, Семён сошел  на берег и с головой окунулся в пёструю гражданскую жизнь. Уделял пылкое внимание женщинам, проживал взлёты и падения ярких и страстных отношений, похмельно грустил от расставаний и разлук. Статный, весёлый, мужественный и не жадный, он, как магнитом, притягивал женские сердца. Но  мечтал встреть её — единственную. С которой уже до конца и и без остатка. Которая вдохновляет. Запускает в мужчине ядерный реактор. И нет тогда границ его возможностям: он сможет всё, он всё преодолеет, — любой каприз, любой удар судьбы.  С любимой. Ведь даже если весь мир будет против, она тихо встанет за спиной и начнёт молча подавать патроны.. 

Но… жизнь неслась зигзагами и галсами, и частые разочарования и несовпадения оставляли на душе пустоту. И Семён решил заполнить эти бреши, поменяв курс в беспокойном житейском море, и завербовался в промысловую артель — на вахту.  
На вертолётной площадке одного из затерянных на Дальнем Востоке посёлков познакомился с Мироновым. И стал Боцманом: взял на себя большую часть хозяйственно-бытовых дел в экспедиции.  

Кухня, — нет, не кухня, а по-морскому: камбуз! — камбуз был одной из главных обязанностей Боцмана. Находясь в бескрайнем океане по нескольку месяцев и располагая  ограниченным набором продуктов, Семён умел фантазией и смекалкой разнообразить блюда. Многие навыки и секреты флотской кулинарии узнал ещё в учебке, кое-что, по традиции, от бывалых моряков-наставников. А некоторые рецепты были его собственными, доведёнными до совершенства путём проб и ошибок. 

Если в экспедиции случится у кого-то день рождения, то к радости именинника от поздравлений и положенного выходного прибавится торт с кремом и завитушками, по соседству с которым — пузатая  бутыль душистой хмельной браги, настоянной на сухарях и ягодах. Сотворенная по морскому рецепту, – шипучая, с заметным градусом, она не запрещалась  в праздничный день. 

— Умеешь ты, Семён, антуражу задать! – весело и азартно потирая руки, оглядывали стол товарищи. И это, действительно, являлось заслугой боцмана. Когда и как он успевал всё   сделать — оставалось загадкой.  

Снаряжение, амуниция, патроны, инструмент, продовольствие и другие различные запасы также находились под учётом и бдительным оком Семёна. 

Костя с тюремной кличкой Рашпиль примкнул к партии Миронова полгода назад и в коллектив вживался, как колючий ёж. Появление такого персонажа в экспедиции было результатом стечения обстоятельств, в которых тогда оказался Миронов. Около года назад геологоразведка вышла на обширный и отдаленный район в восточных Саянах. Людей не хватало и нужны они были срочно — позарез. 
Константин Замятин, он же Рашпиль, с юности пробивал себе дорогу к лучшей жизни рискованными и незаконными делами, авантюрами и крепкими кулаками. Вскоре это привело его на тюремные нары и надолго прописало в уголовном мире. 

Рашпиль умело и сноровисто обращался с различным инструментом: режущим, пилящим, обрабатывающим. Разбирался в марках стали. Свои умения он с интересом и смекалкой применял на уголовном поприще. Поднаторев в изучении серийных замков, он с энтузиазмом взялся за сложные и мудрёные двери, запирающие сейфы и скрытые помещения. Изготовление  и подбор отмычек, растачивание и даже прослушивание замков стало уголовной  специализацией Кости Рашпиля. 

Со временем по ряду практических соображений и выводов, определился и сузился круг его клиентов. Интерес для него или собранной им под конкретное дело преступной группы представляли теневые оборотистые цеховики, занятые незаконным производством. Представители торговой элиты: директора магазинов, рынков, заведующие складами и базами. Определенный пласт общества — замысловатый клубок незаконных махинаций, откатов  и взяток. Для Рашпиля они все являлись барыгами —   соответственно с  понятиями  уголовного мира, которые он знал и соблюдал. 

По вполне ясным причинам эти потерпевшие от его налётов не всегда торопились заявлять о взломанных сейфах и ценных пропажах в правоохранительные органы. Засвеченный ущерб мог вызвать много вопросов к самому потерпевшему, получавшему зарплату, никак не сопоставимую с роскошью и ценностью убранства квартиры или дачи. 

Но отмотав третью ходку и ощутив на собственном здоровье бренную тяжесть ярко и тревожно прожитых лет, Костя задумался о спокойной жизни. Ему категорически не хотелось закончить свои дни в зоне, — среди тусклых серых лиц, убогой обстановки, шмонов и вони. Рашпиль уверенно полагал, что умереть человеку надлежит на воле! Уголовный мир непросто, но всё же принял его уход на покой. Понятия Рашпиль соблюдал, в общак вносил исправно. В тюрьме его опыт ценили и к мнению прислушивались. 

Сидельцев в экспедиции брали неохотно: народ среди них водился разный, —  ушлый да озлобленный. А тут оружие, патроны, образцы  драгметалов и камней. Но Миронов принял Рашпиля и не прогадал. 

Принял матёрого уголовника Павел Георгиевич в коллектив после двадцатиминутной беседы: каждый пробуравил собеседника взглядом, как сверлом, пробираясь в нутро и определяя его суть. 

Когда Миронов с Якутом вернулись из тайги ни с чем, бригаде стало окончательно понятно: Аким пропал.  

После обеда на камбузе, возле самодельной печи, за кружечкой с чифиром идиллически восседал Рашпиль, в удобной для него и непривычной для вольного человека позе, по которой люди понимающие опознают сидельцев со стажем: на корточках, свесив руки с колен. Худой, жилистый, равномерно покрытый искусными татуировками, он напоминал старого леопарда. На голове седой, коротко стриженный ёжик. Битый и гнутый жизнью на грешной земле в течение доброй полусотни лет.  

Рядом, на тёсаной лавке под навесом, уперев в стол крепкие волосатые руки, хмуро уставившись в лес, как в океан, дымил папиросой Боцман. Изжёванный мундштук резко перемещался из одного угла рта в другой. 

— В бедовый замес Аким угодил, — отхлебывая короткими глотками из кружки тёмное, горькое зелье, изрёк Рашпиль, заводя тревожащую всех тему. — Теперь свою шальную мазу тянет, как леший, — среди бурелома и болот. 

 Он цедил слова сквозь зубы, словно откусывал каждое.  

— Пока патроны есть, держаться можно. Вот каким ему курсом  дальше двигаться? Кругом тайга глухая, деревья на полнеба, — задумчиво и ровно высказал Семён. 

— Слышь, Боцман, а ты на месте Акима как бы из такого блудняка вылезал? — прицелился взглядом Рашпиль. 

— А что тут поделаешь? Деревья на полнеба… — не глядя на него, повторил Семён. — Надо искать повыше, лезть, осматриваться, хоть какой-то ориентир искать… К Маньчжурской сопке ему надо, вот куда. На азарт повелся Аким, тормоза отказали. Азарт охоты – он ведь затягивает, вот погоня и закусила его, а там в пылу счёт времени теряешь. Ещё и компас в лагере оставил, дуралей, — вздохнул Боцман. — Теперь только к Маньчжурской сопке. 

Глава восьмая

День заканчивался, и Аким решил остановиться. Выбрал место посуше, натаскал валежника, расположился.  

 Он чувствовал, как отрадно просто лежать, глядя на небо, окаймлённое причудливым узором из кедровых и еловых ветвей. Уносило в прошлое, накатывали воспоминания, и думать хотелось о чём-то хорошем, заповедном, — таком, что на донышке души хранится и для себя лишь сберегается… 
Родился Аким на Дальнем Востоке, в старинном селе с обычным руским названием Елизарово.
В семье росло трое детей. Старшая сестра Оксана, младше неё на два года Аким и третьим — брат Сева. А в тридцати километрах, в селе Охта жила их бабушка Марфа. Жила одна — дед- фронтовик, Степан Акимович, упокоился с миром десять лет как. Хоть и небольшому её хозяйству не хватало мужских рук, и Аким часто заезжал к бабушке на мотоцикле: помогал по ремонту в доме, ровнял забор, колол дрова, носил воду. Нередко оставался в Охте на ночь; любил спать на сеновале под убаюкивающий,  сладкий запах скошенного разнотравья. Иногда приезжали другие внуки: вскапывать огород и ухаживать за ним. 

Вечерами охтинская молодёжь и все, кто себя к ней причислял, собиралась на волейбольной площадке, недалеко от остановки главного и единственного автобуса, который каждый день в десять вечера прибывал в Охту. Автобус связывал посёлок с областным центром, и его появления ждали, как самолёта с большой земли. Автобус привозил местных, выезжавших в город по делам; некоторые возвращались в  изрядном  подпитии и едва выгружались, волоча ноги. Приезжали и уезжали молодые учительницы, чьи-то армейские друзья, дачники и дачницы; школьники, студентки и студенты ехали на каникулы к своим дедушкам и  бабушкам. 
А на волейбольной площадке, неподалёку от остановки главного и единственного автобуса, летними дотемна раздавались удары мяча. А когда вечерело, то удары мяча сменялись шутками, смехом, музыкой. Когда же темнота окончательно накрывала всё вокруг, наступало время незаметное, и группы или пары разбредались по округе: к озеру, окружённому могучим нависающим лесом и густым береговым камышом, или к протекающей через село речушкё с расписными заводями, белыми кувшинками и сочной зелёной осокой. Ночная речка журчала на перекатах и запрудах, скрывая от постороннего слуха нескромные звуки свиданий. Огромный, завораживающе-бескрайний шатёр небосвода со щедро рассыпанными яркими искрами созвездий и планет располагал к романтике и лирике. 

В Охте Акима знали, близких друзей у него было трое. По соседству жил один из них, Олег: коренастый, с литым торсом, по которому перекатывались бугры мышц, весельчак и балагур, лёгкий на подъем и авантюры. У Олега была родная сестра Люся.  А у Люси подруги — Алёна и Света. 

Все росли вместе, на глазах друг у друга. И всё же девчонки как-то вдруг неожиданно, отчётливо и заметно изменились: колени и плечи округлились, угловатые фигуры обрели плавные линии, останавливающие взгляды парней. И задорный смех созревающих деревенских красавиц, их острые кокетливые шутки кружили им головы. 

Аким и Света привыкли друг к другу с детства. Всегда рядом: он в компании пацанов, она — с девчатами. Они виделись всюду: на пляже, в клубе, на волейбольной площадке. Виделись, но взглядами не встречались. Не заглядывались друг на друга, со скрытой тревогой таились этого, как будто даже избегали до поры, до времени. В Акима была влюблена Алёна — страстно и безответно. Света знала об этом, и как подруга Алёне сочувствовала.

У самой Светы имелся ухажёр из местных — Виктор, рукастый и хозяйственный парень, разбирающийся в механизмах и хорошо играю-щий на бильярде. Почему между Акимом и Светой вспыхнула искра, разгоревшаяся тёплыми июльскими вечерами до бушующего пожара, сказать сложно. 

Аким запомнил то лето до мелочей: налетающие порывы ветра, запах цветущей  липы и шиповника, пограничные сумерки, отделяющие свет от тени. Они сидели шумной, пёстрой компанией из местных и приезжих недалеко от клуба под шапками деревьев, укрывавших густой, буйной листвой. Случайно Аким и Света оказались напротив друг друга. И вроде бы что с того, — ведь такое уже бывало. Но в тот раз они как-то одновременно, по-новому посмотрели друг на друга внимательными, жадными глазами. Аким словно увидел Свету в первый раз: длинные русые, с рыжеватым отливом волосы, доходящие до талии, загорелое свежее лицо, милые ямочки на щеках при улыбке, спелые, как малина, губы, грудной тёплый смех…  

И окружающий мир будто уплыл в сторону: голоса, шутки, взрывы хохота слышались, словно из колодца. Люди стали вдруг ненужными, лишними. Аким заметил, что и Света, краснея, с тем же странным удивлением поглядывает на Олега, изо всех сил потешавшего остальных. А он чувствовал странную волну, бегущую по телу, словно покалывало иголочками электрического тока, от которого было и смешно, и страшно, и хотелось сильней, сильнее. 

Днём в селе, на людях показывать свои отношения не принято. И они томительно ждали вечера, изнемогая друг без друга. Конечно, виделись и на пляже, и в библиотеке, и за настольным теннисом,  наблюдая игру других, успевали переглядываться. Но вокруг постоянно были люди, а люди мешали всё больше, люди препятствовали чему-то огромному и важному, и это было мучительно. 

Если Светы не было рядом, Аким постоянно представлял себе её: статную, с округлыми плечами и коленями, упругой лёгкой походкой. Порой ему даже казалось, что он знает, о чём она думает в эту минуту. «Приходи сегодня на танцы», — отправлял он ей мысленный сигнал. И, разумеется, придя на танцы, он первым делом видел её. Позже Света призналась, что точно так же отправляла ему свои мысли: «Приходи сегодня на танцы».  

Повзрослев, Аким узнал много разных женщин: увлекался, загорался, затихал, остывал.  Но сейчас, когда, затерянный в тайге, он лежал, глядя в ночной небосвод, ему вспоминалась именно это, первое сильное и яркое чувство, именно Светка: в молодой цветущей поре, ясноглазая, милая. Не писаная красавица, но в такую трудно было не влюбиться: поманит взглядом — и понесётся мальчишка на край света без оглядки…  

Танцы, купания, сеновалы, прикосновения, объятья… Бесконечный космос, открытый лишь им двоим. Запах скошенного сена и утренней речной осоки.  В пять утра он провожал Свету до дома. Туман болтался в низинах клочками, а деревенских псов нужно было окликать заранее, чтобы лаем не подняли шума: «Трезор, Найда, — свои!» Проводив, уже обеду начинал по ней скучать, нетерпеливо дожидаясь вечера. 

А внешний мир настойчиво и бесцеремонно пробивался в их внутренний космос. На Акима косо поглядывали некоторые охтинские пацаны, воспринявшие знаки симпатии местной красотки к пришлому парню как личное оскорбление. Произошло две скоротечных разборки со Светкиным ухажёром Витей и его пьяным товарищем. Аким был один, но его, уже не в первый раз, выручило отцовское наставление. «Умей бить первым», — повторял отец. И он умел. Удары Аким наносил расчётливо, в точно выбранное на теле противника место, стараясь вложить в кулак всю силу и размах. И драка обычно не разгоралась, не переходила в кровавый угар.  

Однако и Акиму прилетало жёстко. Как-то в тёмном сквере он пропустил коварный удар «в дыхалку»: его сложило пополам. За Светкину красоту, за её необычный заливистый смех нужно было платить. Держаться наготове. Но тогда он готов был получать по шее хоть каждый день, лишь бы она опять вечером пришла к озеру. Он бы приполз туда и с  переломанными ногами. Со свёрнутой шеей, наверное, дополз. 

А осенью пришла пора расставаться. Они ещё не знали, как это будет. 

Принялись писать друг другу письма, — длинные, как затяжные дожди, заполненные от края до края пронзительными признаниями, сбивчивыми словами, неумелыми стихами, написанными срывающимся порой почерком. Нередко Аким видел на бумаге высохшие капли Светиных слёз. Прочитав письмо, он закрывал глаза и медленно подносил листок к губам, словно пытаясь почувствовать соль разлуки. Он постоянно доставал эти письма, носил с собой, разворачивал истёртую до дыр на сгибах бумагу и снова и снова читал дорогие, знакомые до последней буквы слова. А время неостановимо летело вперёд каскадом событий… 

Глава девятая

Аким пробудился от странного сна: снилось, что он ищет выход из какого-то помещения, ищет и не может найти, — есть только вход, и то не тот. Спать расхотелось. «Муть какая-то», — запуская первые утренние мысли, подытожил он. 

Потёр сухими ладонями лицо, причесал волосы старой расческой с повыбитыми зубьями. Встряхнул головой, сгоняя с себя морок неприятного сна. Быстро собрался, выпил остатки воды из фляги, старательно вытряхнув последние капли, и, закинув тощий рюкзак на плечи, побрёл вперёд. 

Через пару часов остановился в тени большой старой берёзы. Рядом оказался небольшой лесной овраг, наполненный стоялой водой с плёнкой тины и болотным  запахом. Пришлось умыться, но даже от этой жижи Аким ощутил прилив сил и  свежести. Наспех развёл небольшой костерок и поставил туда  пол-котелка густой тёмной жидкости. 

Уселся на выпирающий из земли огромный корень старого дерева, прислонился к  стволу и невольно задремал, — так удобно устроился. Ах, как славно покемарить днём, отключиться, силы восстановить.  

Его разбудило шипение падающих в огонь капель из отчаянно бурлящего котелка. Обмотав ладонь рукавом куртки, Аким выхватил котелок из жара и поставил рядом. Затем, протянув руку, нарвал ближних ягод, листочков брусники и, закинув их в кипяток, вновь откинулся спиной к стволу дерева. Через несколько минут он уже дул на поднимающийся из котелка пар и, прищури-ваясь, отхлёбывал мелкими глотками тёмную, с какой-
то застарелой вонью, бурду. Ягоды и листья не могли заглушить болотный привкус, во рту оставался вкус варёного, с плесенью, жидкого ила. В обычной жизни пойло, конечно блевотное, — и свиньи пить не станут, но сейчас  все по-другому. И всё же до конца Аким допить не смог. Стряхнул на землю вязкий, землистый осадок со дна котелка, сунул его в рюкзак и, по привычке окинув взглядом стоянку, поковылял дальше. 

Остановился через часок и, поглядев на солнце, прикинул: до заката часов восемь, — не так и много. Сегодня хоть на четвереньках, хоть ползком, но кровь из носу надо выйти к людям! «Буду идти без стоянок и привалов», — подстёгивал себя Аким. Он надеялся увидеть вышку через несколько часов, но порой подкатывали тягостные сомнения, словно какой чёрт их со стороны подбрасывал. А может, это обрывки  мутного сна все ещё волочились за ним. 

За время скитаний по тайге он измотался, износился, как бродяга, одичал. Заросший, отощавший, на шее и лице желваки и припухлости от постоянных укусов разнообразного безжалостного гнуса. Нелегко дались ему эти  километры скитаний  по буреломам и бездорожью. Верхняя одежда ободралась и прожглась, а на локтях и коленях, местами и вовсе висела, как рванина, — неровными лоскутами с бахромой лоснящихся ветхих  ниток. У него обострились слух и зрение; даже запахи он, как зверь стал чуять и улавливать издалека. 
Запасы закончились. Оставалось пару щепоток соли и четыре спички. Патронташ пустой, в заряженном ружье — два последних патрона. Теперь только дойти, ведь недолго до вышки осталось, не мог он ошибиться, — к чертям собачьим все сны! 

Несколько правее его курса показалась заросшая густым мхом скала, невысокая, пологая. На её склоне росло несколько крепких сосен. Аким приметил самую высокую. Подошёл к подножию, оценил, — крепкая, годится, чтобы осмотреться. Лезть на дерево очень не хотелось, но это было необходимо.  На лишние километры блужданий уже не хватало ни  сил, ни  запасов. Он скинул рюкзак, поднял голову к небу и, увидев в просвете между деревьями, словно шпателем, размазанные по небу облака, шёпотом отправил в высь свою краткую просьбу. 

Лез аккуратно, стараясь не поддаваться желанию быстрей посмотреть. Некоторые ветки хоть и были толстыми, но высохли и могли обломаться. Забираясь всё выше, он стал неприятно ощущать качание дерева. Вскарабкавшись ещё на пару ветвей и оставив внизу кроны соседних деревьев, Аким подлез к просвету. И увидел её — нефтяную буровую вышку. Впиваясь взглядом, он смотрел на неё, как сын смотрит на мать, которую не видел годами, он даже улыбнулся ей — словно живой. 

С дерева Аким спускался, словно на крыльях, чувствуя, как распухшие, искусанные гнусом щёки напрягаются в улыбке. Усевшись на покрытый густым мхом камень, он перемотал портянки, подтянул лямки на рюкзаке, поудобней повесил ружьё за спиной. 

— Жить стало лучше, жить стало веселей! — потерев заросшее лицо, задиристо крикнул он тайге. Тайга смутно зашумела. 

Пройдя с километр, Аким наткнулся ствол поваленного дерева, — это  была  ель,  верхний конец которой при падении застрял в ветвях соседних деревьев и так и не коснулся земли. Ему пришлось наступить ногой на ствол, чтобы перейти завал. Ствол слегка качнулся, пружиня под весом человека. Откуда-то сверху послышалось шуршание, а затем раздалось мяуканье и царапанье когтей по стволу. В зелёной гуще листьев и веток фосфорно засветились две пары глаз. На него, любопытно озираясь и шипя, смотрели два  пушистых пятнистых котёнка с тёмными кисточками на ушках. 
«Только этого мне не хватало — рысята!» — заискрило в голове у Акима.  

Он успел перескочить через ствол и сделать пару  шагов подальше от котят, а потом боковым зрением заметить, как сверху в его
сторону метнулась большая тень. А через секунду последовал мощный, резкий удар по спине и шее и острая боль впившихся в плоть когтей и клыков. Завыв от боли, выхватив нож, человек завертелся, пытаясь сбросить со спины матёрую, крупную рысь — мать милых котят. Он вращался во все стороны, ухватив нож двумя руками, наносил яростные удары за голову,  не видя врага, в слепую!  

Рысь раздирала ему спину, подбираясь к горлу, стремясь его прокусить. Спасал только капюшон из жёсткого брезента и ворот шерстяного свитера, но и они уже напоминали кровавые лохмотья. Кровь заливала глаза, Акима охватывало отчаяние, силы заметно таяли. И он решился на опасный для себя самого прием. Крутанушись вокруг себя вместе с хищником, Аким с силой повалился спиной на ствол дерева, надеясь сломать хребет рыси и рискуя воткнуть себе в спину один из многих торчащих из ствола сучьев. Послышался глухой хруст, протяжный кошачий визг, и на мгновение зверь отпустил  хватку. Освободившись от врага и как можно быстрее отскочив на пару шагов, Аким застыл с выставленным перед собой ножом в левой руке. Правая висела окровавленной плетью: 
рысь успела прокусить её выше предплечья. Даже безвольно болтаясь, она нестерпимо болела.  

Разъярённая таёжная кошка, оправившись от удара, кинулась на человека вновь, но теперь он видел зверя и наносил колющие и режущие удары, стараясь воткнуть клинок в подмышку передней лапы. Рысь с удивительной реакцией уворачивалась от большинства  ударов, но наконец удар попал в цель. Воткнуть нож ему не удалось, но подрезающим движением Аким рассёк рыси сухожилия на передней правой лапе. Рысь отпрянула, заметно хромая. Поединок останавился. Человек и зверь замерли  в двух шагах друг от друга, напоминая взведенные пружины, готовые к последней схватке. У рыси с макушки свисал, обильно кровоточа, крупный, размером с карман от брюк, лоскут кожи с волокнами мяса, едва прикрывая кровавое месиво и проступающую белую черепную кость. 

Угрожающе рыча и подвывая, дикая кошка не сводила жёлтых глаз со своего врага, но, даже бегло оглядев её, Аким отметил серьезные раны на теле. Размазал рукавом кровь, заливающую левый глаз и прохрипел: 

— Давай, тварь! Ну, что же ты? Твой выход, я жду… 

Он наконец вспомнил про ружье, которое весь поединок только сильно мешало, бесполезно болтаясь за спиной. А вот рюкзак помог, защитив середину спины от крупных острых когтей задних лап хищника. Аким судорожно прикидывал, как одной рукой, в которой зажато спасительное оружие — нож, подтянуть ружьё для выстрела. Но рысь уже не решалась атаковать: одна передняя лапа была обездвижена, из глубоко рассечённых сухожилий обильно текла кровь, некоторые кости после удара о ствол, видимо, трестнули, на макушке — кровавое месиво. 

 Аким медленно отступил на шаг, изловчился и всё же схватил рукой заветное место выше приклада. Указательный палец с готовностью лёг на скользкий курок, большим пальцем он взвёл ружьё в боевое положение, медленно навёл ствол на затаившегося в боевой, но уже перекошенной стойке хищника, злорадно представляя, как выстрелом с короткого расстояния разнесёт в кровавые лохмотья и ошмётки свалившегося ему на голову смертельного врага. 

Приговорённый, но не побеждённый зверь глядел на человека не моргая: спокойно и с достоинством.  

Несколько долгих секунд они ровно и честно смотрели друг  другу в глаза. Вдруг  Акиму стало ясно, что стрелять он не будет. Он опус-тил ружьё, повернулся и, не оглядываясь,  хромая,  побрёл прочь. 

Пройдя с полкилометра, он остановился: невыносимо хотелось пить. Воды не было —  ни капли. Опустившись на корточки, Аким стал жадно кидать в рот ягоды, срывая их одной левой рукой. Немного утолив жажду, принялся осматривать раны, которые кровоточили и острой болью отзывались при каждом движении. Особенно досадно было, что промыть их было негде. К тому же у рыси, как у всех кошачьих, в подушечках когтей есть потовые железы, от которых раны долго гноятся и не заживают.  

Бицепс правой руки был прокушен, даже шевелить пальцами было больно. Спина, шея — на ощупь сплошь глубокие кровавые борозды и рваные раны с торчащим наружу мясом. На лице чуть выше правой брови тоже глубокая рваная царапина, постоянно заливающая кровью глаз. 

Он с трудом, едва копошась, одной рукой открыл рюкзак. Вытянул котелок, отошёл с ним в сторону, выбрал кочку повыше и поставил котелок на неё. Неловко, левой рукой расстегнул пуговицы на ширинке и помочился прямо в котелок. Со спины рванул кусок болтающихся лохмотьев от куртки, сложил тряпкой и опустил её в котелок. Взяв тряпку, пропитанную мочой, стал спромывать сперва самые глубокие раны, начав с руки. Раны щипало, но промыть их нужно было — позарез. Поймать заражение крови сейчас можно легко. Мочой же промывают с незапамятных времён: древний способ, — она дезинфицирует и ускоряет заживление. 

Пришлось нудно возиться с пуговицами, наконец он их застегнул. Оглядел ближайший сухостой, выбрал подходящую палку, слегка укоротил её. Попробовал в  руке, проверил на крепость, опираясь: сойдёт — будет вместо посоха.  

Опираясь на посох, он двигался вперёд, поскрипывая зубами от боли, которая при каждом шаге отзывалась, словно электрический разряд, во многих местах на теле. Нестерпимо сушило от жажды, от голода и потери крови кружилась голова. Иногда всё вокруг словно расплывалось, и Аким понимал, что сейчас просто рухнет на землю. Тогда он останавливался, делая глубокие медленные вдохи. Его то била дрожь, то вдруг окутывал жар, накатывало бредовое состояние. Тупо переставляя посох, с упрямым остервенением опираясь на него, он из последних сил цеплялся за жизнь. 

К площадке подошёл уже почти в темноте, но мощные консоли вышки теперь было видно даже в сумерках.  
Он приближался к людям! Ноги стали вдруг ватными, во рту пересохло, когда Аким распознал контуры жилых помещений. Это были вагончики-модули, с окнами и дверями, похожие на дома. Жилые располагались по периметру площадки, а несколько, технического назначения, стояло в центре недалеко от самой вышки. 

На буровой  к этому времени вторая смена уже закончила работу; люди уходили на отдых, — мыться, ужинать. Пока совсем не стемнело Фёдор, один из вахтовых рабочих, решил наломать пару веников для бани. Он-то, отойдя от бытовок ближе к лесу, и заметил Акима. 

 Как потом оказалось, парень был говорливый, с юмором. Вначале же он, потеряв дар речи, остолбенело вглядывался в одичалого, ободранного, перемазанного кровью  странника, словно увидел пещерного человека, кото-рый, шатаясь и опираясь на посох, кривой походкой брёл из глухого  леса. 

 Впрочем, быстро оценив ситуацию и присвистнув, парень сам кинулся Акиму навстречу. Аким хотел ему что-то сказать, но слова застряли в горле, и работяга  его опередил.  

— Ну, здорово, Робинзон! Ты ведь — Аким? Это ж с кем ты так схлестнулся? — не дожидаясь ответа, зачастил он. — Ну и крепкий же ты, бродяга, — столько суток по глухой тайге кантоваться! И зверь тебя подрал шибко, и всё равно — сам вышел! 

Они обнялись, и Аким невольно застонал, — то ли от боли, то ли от счастья. Куртка работяги пахла нефтью и железом, — уже подзабытыми, но такими человеческими, родными запахами.  

— Тебя твои товарищи уже несколько суток ищут, — всех подняли, уже сами чуть не потерялись! — суматошно восклицал  рабочий. — В рубашке ты  родился, ну, или кто-то за тебя крепко молится. Ладно, теперь всё уже позади, парень. Сейчас к доктору тебя доведём. Пока у нас останешься. В баньку с веничками тебя сводим, отъешься, — вон как отощал. Выспишься на белых простынях! Давай отходи потихоньку от этой своей прогулки, охотник. Ребята твои с лагеря за тебя очень переживают, сейчас им по рации наши сообщат. Вот обрадуются-то, — вышел их потерянный Аким к людям. Вертолётом тебя искали, дак в лагерь ваш заодно почту, продукты завезли, письмо там тебя 
ждёт. Боцман ваш сказал, судя по почерку на конверте — от девушки. Нужен ты тут на земле людям, Аким. Никак не можно тебе потеряться. А ты как нас нашёл-то? С Маньчжурской сопки высмотрел? 

— С Маньчжурской… сопки… — кивнув, прохрипел Аким. Горло сжало, и он заморгал глазами, сдерживая слёзы. 

Они медленно двигались вперёд. Фёдор нёс рюкзак и ружьё Акима и, широко улыбаясь, по-прежнему что-то бойко тараторил, а Аким ковылял рядом, с тихой, щемящей грудь радостью слушая человеческую речь. 

0

Добавить комментарий

У этой записи один комментарий